Как сделать замечание и при этом не

Как сделать замечание и при этом не

различать окружающие предметы. Умирающий, по-видимому, узнал Эдуарда, так как пристально взглянул на него с глубоким упреком и сожалением и, казалось, силился что-то выговорить. Но, чувствуя, что смерть уже подступила к нему, он отказался от своего намерения и, молитвенно сложив на груди руки, предал дух свой создателю. Выражение, с которым он взглянул на Уэверли в эту предсмертную минуту, не так поразило Эдуарда тогда, в обстановке этого стремительного и беспорядочного натиска, как спустя некоторое время, когда он вновь мысленно представил его. Теперь по всему полю разносились громкие крики ликования. Бой был дан и выигран повстанцами, и весь обоз, артиллерия и боевые припасы регулярной армии остались в руках победителей. Никогда еще не бывало более полной победы. Почти никто не спасся с поля боя, кроме кавалерии, бежавшей с самого начала, да и та разбилась на множество отрядов и рассеялась по всем окрестностям. Для нашего рассказа остается лишь упомянуть о судьбе Балмауоппла. Сидя на лошади, такой же своевольной и упрямой, как и всадник, он преследовал бегущих драгун более четырех миль; наконец человек десять беглецов, набравшись смелости, повернулись и разрубили ему череп своими палашами, доказав этим миру, что и у этого несчастного джентльмена были все же какие-то мозги. Таким образом, конец сего мужа помог установить обстоятельство, вызывавшее в течение всей его жизни самые серьезные сомнения. О смерти его сожалели немногие. Большинство же знавших его согласилось с выразительным замечанием прапорщика Мак-Комбиха, что при Шерифмюре потери были чувствительнее. А приятель его Джинкер прибег к своему красноречию для того только, чтобы снять ответственность за происшедшую катастрофу со своей любимой кобылы. - Я же тысячу раз говорил лэрду, - заявлял он, - что стыд и срам подтягивать голову животины ремнем, когда она и так бы ходила с мундштучной уздечкой в пол ярда длиной, и что он обязательно наживет себе (не говоря уже о ней) какую-нибудь беду: или свалит ее, или еще чего-нибудь с ней натворит; а если бы он продел ей в удила хоть самое маленькое колечко, она бы ходила смирнехонько, как лошадка у деревенского продавца. Таково было надгробное слово лэрду Балмауопплу. Глава 48. Неожиданное затруднение Когда бой окончился и все снова пришло в порядок, барон Брэдуордин, выполнив все то, что ему следовало сделать по службе, и распределив своих подчиненных по местам, отправился разыскивать Гленнакуойха и его приятеля Эдуарда Уэверли. Первого он нашел за разрешением споров между членами клана о том, чьи заслуги выше и кто в этом бою сыграл самую важную роль. Тут же ему приходилось быть судьей и в более тонких и сомнительных вопросах, касающихся распределения добычи. Наиболее значительным трофеем были золотые часы, принадлежавшие какому-то несчастному английскому офицеру. Сторона, которой пришлось уступить в своих притязаниях на эту драгоценность, утешилась замечанием, что "она (то есть часы, которые приняли за живое существо) околела в тот вечер, как Вих Иан Вор присудил ее Мердоку", так как незаведенный механизм действительно остановился. Как раз в тот момент, когда было принято окончательное решение по этому важному вопросу, к молодым людям с озабоченным и вместе торжественным выражением лица подъехал барон Брэдуордин. Он сошел со своего дымящегося боевого коня и препоручил его заботам одного из своих конюхов со словами: - Я редко ругаюсь, сударь, но если ты выкинешь с ним какую-нибудь свою собачью штуку и бросишь моего бедного Берика нечищеным, чтобы ринуться на добычу, черт меня побери, если я не сверну тебе шею! - Затем он ласково потрепал животное, разделившее с ним все труды этого дня, и, нежно распрощавшись с ним, воскликнул: - Ну, мои достойные молодые друзья, вот вам славная и решительная победа! Но эти подлецы драгуны рано удрали. Мне хотелось показать вам истинные приемы proelium equestre, или кавалерийского дела, которое я считаю самым славным и самым устрашающим на воине, но оно теперь из-за их трусости поневоле откладывается. Да, довелось-таки мне принять еще раз участие в этой древней распре, хотя должен признать, что мне не пришлось быть в самой гуще, как вам, дети мои, так как на мне лежала обязанность следить за порядком в нашей горстке конницы. Но ни один благородный человек не должен завидовать чести, выпавшей на долю его товарищам, даже если их бросили в место, в три раза более опасное, чем то, в котором находился он сам, ибо другой раз, с господнего благословения, посчастливиться может и ему. Но, Гленнакуоих, и вы, мистер Уэверли, прошу вас дать мне наилучший совет по очень важному делу, от которого в высшей степени зависит честь дома Брэдуординов. Прошу вас извинить меня, прапорщик Мак-Комбих, и вас, Инвероглин, и вас, Эддералшендрах, и вас, сэр. Последнее лицо, к которому обратился барон, был Бэлленкейрох. Вспомнив о смерти своего сына, он метнул в его сторону свирепый, полный вызова взгляд Брэдуордин, вспыхивавший от малейшей обиды как порох, уже нахмурился, но Гленнакуоих увлек своего майора в сторону и властным тоном начальника отчитал его за безрассудное желание разжечь заново ссору в такую минуту. - Все поле завалено трупами, - произнес старый горец, отворачиваясь с мрачным видом, - одним больше, одним меньше - разницы бы не составило, и если бы не вы, Вих Иан Вор, лежать бы там одному из двух - Брэдуордину или мне. Вождь отвел его подальше, успокоил, а затем вернулся к барону. - Это Бэлленкейрох, - сказал он тихим и доверительным тоном, - отец того молодого человека, который восемь лет назад погиб во время злополучной стычки у мызы. - А, - сказал барон, мгновенно смягчая суровое выражение, которое приняли его черты, - я многое могу снести от человека, которому мне, к несчастью, пришлось причинить такое горе. Вы поступили совершенно правильно, Гленнакуоих, что предупредили меня. Он может глядеть на меня мрачнее ночи под святого Мартына, но Козмо Комин Брэдуордин никогда не скажет, что его оскорбили. Увы! У меня нет наследников мужского пола, и я обязан многое перенести от человека, которого я лишил потомства, хотя вы знаете, что возмещение за убийство было мною уплачено и вы объявили себя вполне удовлетворенным, о чем имеются у меня соответственные расписки, которые я отправил куда следует. Так вот, как я уже говорил, у меня нет наследников мужского пола, но все-таки я должен поддерживав честь моего дома; по этому случаю я и обращаюсь особо и конфиденциально к вашему вниманию. Молодые люди с нетерпеливым любопытством ждали, что будет дальше. - Я не сомневаюсь, дети мои, - продолжал он, - что ваше образование дает вам возможность разбираться в вопросах истинной природы феодальных прав на землю. Фергюс, устрашенный перспективой бесконечной диссертации, ответил: "Во всех подробностях, барон", - и легонько толкнул Уэверли, чтобы тот, чего доброго, не признался в своем невежестве. - И вы, без сомнения, знаете, - продолжал барон, - что право на владение баронскими землями Брэдуордин связано с весьма почетной и своеобразной обязанностью, представляя собою владение blanch "Владение blanch - условие владения, при котором вассал уплачивает феодалу небольшую подать в благодарность за дарованные права. Подать эта выплачивалась обычно "белыми", то есть серебряными, деньгами." (слово, которое, по мнению Крэга "Крэг, Томас (1538-1608) - шотландский юрист, специалист по феодальному праву.", следует по-латыни передавать blancum "белое (старофр. и лат.).", или, скорее, francum "Освобожденное "от повинностей", привилегированное (лат.).", свободное владение pro servitio delrahendi, seu exuendi, caligas regis post battalliam. - Тут Фергюс обратил свой соколий взгляд на Эдуарда, едва заметно приподнял бровь и сообщил своим плечам ту же степень подъема. - Так вот, в связи с этим у меня возникают два недоуменных вопроса. Первый: простирается ли эта услуга, или феодальная обязанность, на особу принца, поскольку в грамоте per expressum "дословно (лат.)." сказано: caligas regis - сапоги самого короля; и, прежде чем продолжать, я попрошу вас высказать ваше мнение касательно этого вопроса. - В чем дело? Он же принц-регент, - ответил Мак-Ивор с завидной невозмутимостью, - а при французском дворе все почести, полагающиеся королю, воздаются и особе регента. А кроме того, если бы мне пришлось стягивать сапоги у одного из них, я в десять раз охотнее оказал бы эту услугу молодому принцу, чем его отцу. - Да, но речь здесь идет не о личных симпатиях. Однако ваша ссылка на обычаи французского двора имеет большой вес, и, без сомнения, молодой принц в качестве alter ego "другого "я" (лат.)." может претендовать на homagium "дань уважения (лат.)." от первых чинов государства, поскольку всем верноподданным вменяется, согласно акту о регентстве, почитать заместителя короля как его собственную особу. Поэтому я отнюдь не собираюсь умалять его величие, воздерживаясь от воздания почести, столь прекрасно рассчитанной, чтобы придать ему блеск; ибо я сомневаюсь, чтобы даже сам германский император пользовался для стягивания своей обуви услугами свободного имперского барона. Но вот в чем заключается вторая трудность: принц носит не сапоги, а лишь башмаки и узкие штаны. Эта последняя проблема едва не нарушила серьезное настроение Фергюса. - Ну что же, - ответил он, - вы прекрасно знаете, барон, что, согласно пословице, "с гайлэнца штанов не снимешь", а сапоги здесь в том же положении. - Слово caligae, - продолжал барон, - хотя, признаю, является, по семейным преданиям и даже согласно нашим древним документам, равнозначным сапогам, но в первоначальном своем смысле означало скорее сандалии; и Кай Цезарь, племянник и наследник престола Кая Тиберия, получил прозвище Калигулы "Тиберий, Клавдий Нерон (42 до н.э. - 37 н.э.) - римский император в годы 14-37 н.э.; Калигула, Кай Цезарь (12-41 н.э.) - римский император." a caligulis, sive caligis levioribus, quibus adolescentior usus fuerat in exercitu Germanici patris sui "от калигул, или легких сандалий, которые он носил юношей в армии своего отца Германика (лат.).". Те же caligae употреблялись и монашескими орденами, ибо мы читаем в старом глоссарии "Глоссарий - словарь, комментарий." об уставе святого Бенедикта "Святой Бенедикт Нурсийский (480-543) - создатель монастырского устава, широко распространенного на Западе. Устав регламентировал жизнь монахов также и в отношении одежды.", принятом в аббатстве святого Аманда, что caligae крепились при помощи ремней. - Это, пожалуй, применимо и к башмакам, - сказал Фергюс. - А как же, мой дорогой Гленнакуойх; там так и сказано: "Caligae dictae sunt quia ligantur; nam socci non ligantur, sed tantum intromittuntur" "Они называются калигами, оттого что завязываются, тогда как туфли не завязываются, а только надеваются (лат.).". Иначе говоря, caligae получили свое название от ремней, которыми они завязываются, между тем как socci, аналогичные нашим туфлям без задников, именуемым англичанами slippers, просто надеваются на ногу. Слова грамоты также допускают два действия: exuere, seu detrahere, то есть развязать, как это имеет место в случае шнурков или ремней сандалий и башмаков, и стянуть, как мы выражаемся в просторечии относительно сапог. Однако я хотел бы, чтобы на этот вопрос можно было пролить больше света, но боюсь, что мало шансов найти здесь какого-нибудь ученого автора de re vestiaria "в том, что касается одежды (лат.).". - Это действительно трудно себе представить, - сказал предводитель, окидывая взглядом членов своего клана, возвращавшихся с одеждой, содранной с убитых, - хотя на res vestiaria "предметы одежды (лат.)." наблюдается в настоящее время, по-видимому, большой спрос. Поскольку это замечание соответствовало представлению барона о шутке, он удостоил Фергюса улыбкой, но немедленно вернулся к вопросу, который казался ему необычайно серьезным. - Приказчик Мак-Уибл держится того мнения, что эту почетную услугу, по присущему ей характеру, надлежит оказывать si petatur tantum "только если она потребуется (лат.).", только если его королевское высочество потребует у высокого коронного ленника личного исполнения этого долга, и привел даже пример из Дерлтоновых "Низбет Дерлтон, сэр Джон, лорд (1609-1687) - английский юрист, автор книги "Сомнения и вопросы"." "Сомнений и вопросов", в деле Гриппита versus "против (лат.)." Спайсера, касательно лишения одного землевладельца его поместий ob non solutum canonen "за невыполнение правил или условий (лат.).", то есть за невнесение причитавшихся с него в порядке повинности трех перечных зерен в год, которые были оценены в семь восьмых шотландского пенни, причем ответчик был оправдан. Но я полагаю наиболее осторожным, с вашего разрешения, предоставить себя в распоряжение принца и предложить ему свои услуги. Приказчику я скажу, чтобы он был здесь наготове с предварительным наброском торжественного обязательства (тут он вынул бумагу), согласно которому, если его королевскому высочеству будет угодно принять услугу снятия с него caligae (независимо от того, как переводить их - сапоги или башмаки) от других, а не от барона Брэдуордина, здесь присутствующего, который готов и желает оказать ему таковую, это обстоятельство никоим образом не должно ущемить или поколебать право вышеупомянутого Козмо Комина Брэдуордина выполнять эту обязанность впредь; и не даст никакому придворному, лакею, оруженосцу или пажу, к помощи которого его королевскому высочеству угодно будет прибегнуть в данном случае, права, основания или повода лишить упомянутого Козмо Комина Брэдуордина владений его, титула барона Брэдуордина, а также прочих сопряженных с ним должностей, полученных им в силу феодального дара, поставленного в зависимость от точного и верного выполнения условий, под которыми они даны. Фергюс всячески приветствовал этот план, и барон дружески простился с молодыми людьми, улыбаясь важной и самодовольной улыбкой. - Многая лета нашему дорогому другу барону, - воскликнул предводитель, как только тот не мог его больше слышать, - величайшему чудаку по сю сторону Твида! Как я жалею, что не посоветовал ему присутствовать сегодня вечером на приеме с разувайкой под мышкой! Я убежден, что он немедленно привел бы эту мысль в исполнение, если бы только предложение было сделано достаточно серьезно. - Что тебе за радость подымать на смех такого достойного человека? - С твоего разрешения, Уэверли, ты так же уморителен, как и он. Неужели ты не видишь, что он всей душой ушел в это дело? Он ведь спал и видел эту услугу с детства. Она была для него самой благородной привилегией и церемонией на свете. Я не сомневаюсь, что его главным побуждением взяться за оружие была именно надежда когда-нибудь ее выполнить. Будь уверен, что, если бы я попытался отговорить его от этого публичного позорища, он счел бы меня за самодовольного хлыща и неуча, а может быть, пожелал бы даже перерезать мне горло - удовольствие, которое он собирался доставить себе по поводу какого-то вопроса этикета, во сто раз менее важного, чем вся эта история с сапогами, башмаками, или чем в конце концов будут признаны учеными caligae. Но мне надо пойти в главную квартиру и подготовить принца к этой необычайной сцене. Мое предупреждение будет принято благосклонно, так как даст ему возможность от души посмеяться сейчас и удержит его от веселости потом, когда она была бы весьма mal-a-propos "некстати (франц.).". Итак, au revoir "до свидания (франц.).", дорогой Уэверли. Глава 49. Английский пленник Первой заботой Уэверли, едва он ушел от предводителя, было разыскать офицера, которому он спас жизнь. Его содержали вместе с многочисленными товарищами по несчастью в помещичьем доме неподалеку от поля битвы. Войдя в комнату, где взятые в плен стояли тесной толпой, Уэверли легко узнал того, кого искал, не только по особому достоинству его осанки, но и по тому, что при нем состоял не покидавший своей алебарды Дугалд Махони. От офицера, с тех пор как его взяли в плен, он не отступал ни на шаг, словно был к нему прикован. Такой бдительный надзор объяснялся, вероятно, желанием получить от Уэверли обещанную награду, но сослужил англичанину добрую службу, поскольку среди общего беспорядка избавил его от ограбления; ибо Дугалд проницательно заключил, что сумма денег, на которую он может рассчитывать, будет зависеть от состояния пленника к моменту его сдачи на руки Уэверли. Он поэтому поспешил заверить Эдуарда более многословно, чем обычно, что сберег "красного офицера" в целости и сохранности и что тот и гроша не лишился с той минуты, как его милость запретил ему стукнуть его бердышом. Уэверли заверил Дугалда, что щедро вознаградит его, и, подойдя к англичанину, выразил свое живейшее желание сделать для него все, что смогло бы облегчить его положение при настоящих тягостных обстоятельствах. - Я не такой уж новичок в военных делах, чтобы жаловаться на превратности войны. Мне только горько видеть, что на нашем острове могут твориться вещи, на которые я в иных местах взирал с относительным безразличием. - Еще один такой день, как сегодня, - сказал Уэверли, - и я надеюсь, что вы больше не будете иметь повода для сожаления и все опять вернется в мирную колею. Офицер улыбнулся и покачал головой. - Я не должен настолько забывать свое положение, чтобы пытаться формально опровергнуть ваше мнение; но, несмотря на ваш успех и на доблесть, которой вы добились его, вы взялись за задачу, совершенно для вас непосильную. В этот момент сквозь толпу протиснулся Фергюс. - Идем, Эдуард, идем. Принц отправился на ночь в Пинки-хаус "После боя под Престоном Карл Эдуард поселился в Пинки-хаусе (Пинки-хаус - резиденция Карла Эдуарда после боя под Престоном.), под Масселбургом (Прим. автора.)". Мы должны сейчас же пойти за ним, иначе мы пропустим всю церемонию caliqae. Твой друг барон повинен в большой жестокости: он вытащил приказчика Мак-Уибла на поле боя. А надо тебе сказать, что сей муж больше всего на свете боится вооруженного горца или заряженного ружья; а ему приходится стоять там и выслушивать бароновы инструкции касательно торжественного заявления, пряча голову в плечи, как чайка, при каждом выстреле из ружья или пистолета, которыми балуются наши молодцы. А в виде епитимьи, всякий раз, как он проявляет малейшие признаки трусости, ему приходится выслушивать жестокий выговор от своего патрона, который не признал бы залп в упор целой батареи достаточным поводом, чтобы проявить рассеянность, слушая речь, в которой дело идет о его фамильной чести. - Но как мистер Брэдуордин заставил его отважиться забраться так далеко? - спросил Эдуард. - Он сам добрался до Масселбурга в надежде, я полагаю, составить некоторые из наших завещаний; а категорическое приказание барона вытащило его в Престон, когда все уже было кончено. Он жалуется, что кое-кто из наших оборванцев чуть не загубил его душу, угрожая пристрелить его, но так как они ограничились выкупом в одно английское пенни, я не думаю, чтобы нам нужно было беспокоить по этому поводу начальника военной полиции. Итак, пойдем, Уэверли. - Уэверли? - воскликнул английский офицер с большим волнением. - Племянник сэра Эверарда Уэверли из хххшира? - Он самый, сэр, - ответил наш герой, несколько удивленный тоном офицера. - Я в одно и то же время и рад и огорчен, - сказал пленник, - что мне довелось встретиться с вами. - Я не могу понять, сэр, - ответил Уэверии, - почему, собственно, вы так интересуетесь мною? - Ваш дядя никогда не упоминал при вас о своем друге Толботе? - Я не раз слышал, что он с большим уважением отзывался о нем. Насколько я помню, он полковник, служит в армии, женат на леди Эмили Блэндвилл, но я думал, что полковник Толбот за границей. - Я только что успел вернуться, - ответил офицер, - и, находясь в Шотландии, счел своим долгом предложить услуги там, где, мне казалось, они могут принести пользу. Да, мистер Уэверли, я тот самый полковник Толбот и муж той дамы, о которой вы упомянули. Я с гордостью заявляю, что как своим служебным положением, так и семейным счастьем я в равной мере обязан вашему великодушному и благородному родственнику. Великий боже! И мне довелось увидеть его племянника в такой одежде и защищающем такое дело! - Сэр, - сказал Фергюс надменно, - в этой одежде и за это дело сражается немало людей родовитых и благородных. - Мое положение не дает мне возможности оспаривать ваши слова, - произнес полковник Толбот, - иначе было бы нетрудно доказать, что ни храбрость, ни знатное происхождение не могут сообщить благовидность не правому делу. Но, с разрешения мистера Уэверли и с вашего, сэр, если мне вообще нужно его испрашивать, мне хотелось бы сказать племяннику моего друга несколько слов о делах, касающихся его семьи. - Мистер Уэверли сам себе хозяин. Эдуард, мы, я думаю, встретимся с тобой в Пинки, - сказал Фергюс, обращаясь к Уэверли, - когда ты покончишь со своим знакомым? - С этими словами вождь Гленнакуойха поправил свой плед с выражением несколько более надменным, чем обычно, и вышел из комнаты. Пользуясь своим положением, Уэверли без труда добился для полковника Толбота разрешения выйти в большой сад, прилегающий к усадьбе, где он теперь содержался. Несколько шагов они прошли молча. Полковник Толбот, видимо, обдумывал, каким образом приступить к тому, что он собирался высказать. Наконец он обратился к Эдуарду: - Мистер Уэверли, сегодня вы спасли мне жизнь, по лучше было бы, если бы меня убили, только бы не видеть вас в этой форме и с кокардой этих людей. - Я прощаю ваш упрек, полковник. Уверен, что вы сделали его из наилучших побуждений. Это вполне естественно, принимая во внимание ваше воспитание и предубеждения. Но нет ничего удивительного в том, что человек, честь которого подверглась открытому и несправедливому поруганию, перешел на сторону, которая обещала ему наилучшие возможности отомстить его клеветникам. - Я скорее сказал бы - в положение, наилучшим образом подтверждающее возникшие о нем слухи, - заметил полковник Толбот, - ведь вы сделали именно то, что вам приписывали. Известно ли вам, в какую бездну горя и даже опасность вы повергли своих ближайших родственников этим поступком? - Опасность? - Да, сэр, опасность. Когда я уезжал из Англии, вашему дяде и вашему отцу было предъявлено обвинение в государственной измене, и им удалось остаться на воле только благодаря вмешательству очень влиятельных лиц, которые выхлопотали им возможность выставить за себя поручителей. Я приехал сюда, в Шотландию, с единственной целью спасти вас из пропасти, в которую вы сами бросились, и сейчас мне трудно себе представить, какие последствия может иметь для родственников ваше открытое присоединение к мятежу, когда одного подозрения в ваших намерениях было достаточно, чтобы поставить их в такое тяжелое положение. Я глубоко сожалею, что не встретил вас прежде, чем вы совершили эту роковую ошибку. - Я не могу понять, - сказал Уэверли сдержанным тоном, - почему полковник Толбот так заботится обо мне. - Мистер Уэверли, - ответил Толбот, - я плохо понимаю иронию. Поэтому я отвечу на ваши слова в их прямом смысле. Вашему дяде я обязан большим, чем сын бывает обязан отцу. В свою очередь, я должен проявлять к нему сыновнюю преданность. А я знаю, что ничем другим, как оказывая услуги вам, не могу отплатить ему за все его добро, и вам я буду их оказывать независимо от того, позволите ли вы мне это или нет. Сегодня вы сделали для меня нечто такое, что, по общепринятым понятиям, является величайшим благодеянием, которое один человек может оказать другому. Но ваш поступок ничего не прибавит к моему усердию по отношению к вам, и на это усердие не может повлиять никакая холодность, с которой вы можете его принять. - У вас могут быть добрые намерения, сэр, - сухо ответил Уэверли, - но выражаетесь вы резко и, уж во всяком случае, слишком решительно. - Когда после долгого отсутствия я вернулся в Англию, - продолжал полковник Толбот, - я нашел вашего дядю сэра Эверарда Уэверли под надзором королевского эмиссара. Причиной были павшие на него подозрения, вызванные вашим поведением. Он - мой самый старый друг, - сколько раз мне это повторять? - величайший благодетель; свои виды на счастье он принес мне в жертву; он никогда не произнес слова, не имел мысли, которые не были бы проникнуты живейшим доброжелательством. И этого-то человека я нашел под арестом, еще более тягостным для него из-за его привычек, его чувства собственного достоинства и - простите, мистер Уэверли, - из-за причины, навлекшей на него все эти бедствия. Не скрою от вас моих чувств по этому поводу: они были весьма неблагоприятны для вас. Добившись благодаря своим связям которые, как вам, вероятно, известно, достаточно значительны, освобождения сэра Эверарда, я направился в Шотландию. Я повидал подполковника Гардинера, ужасной судьбы которого достаточно, чтобы сделать весь этот мятеж навеки ненавистным. В разговоре с ним я выяснил, что благодаря некоторым дополнительным обстоятельствам - добавочному следствию, произведенному над лицами, замешанными в мятеже, а также его первоначальному доброму мнению о вас, он в последнее время стал относиться к вам значительно мягче. И я не сомневался, что, если только мне посчастливится вас разыскать, дело еще можно будет поправить. Но это злополучное восстание все погубило. Я служу уже давно и немало видел боев, но сегодня я впервые был свидетелем того, как англичане опозорили себя паническим бегством, и притом перед врагом почти безоружным и не знающим, что такое дисциплина; а теперь я вижу наследника моего самого близкого друга, любимейшее его чадо, так сказать, торжествующим победу, от которой он первый должен был бы краснеть. Что мне оплакивать Гардинера? Ведь по сравнению с моей его участь не столь плачевна! В тоне полковника Толбота было столько достоинства, такое сочетание воинской гордости и мужественной скорби, а известие об аресте сэра Эверарда было сообщено с таким волнением, что Эдуард стоял подавленный, пристыженный, убитый перед пленником, который несколько часов назад был обязан ему спасением. Поэтому он нисколько не был огорчен, когда Фергюс прервал их беседу во второй раз: - Его королевское высочество требует мистера Уэверли к себе. - Полковник Толбот бросил в сторону Уэверли взгляд, полный упрека, не укрывшийся от острого глаза вождя гайлэндцев. - Требует немедленно, - подчеркнул Фергюс с достаточной выразительностью. Уэверли снова обратился к полковнику. - Мы еще встретимся, - сказал он, - а пока все удобства, которые... - Мне ничего не нужно, - сказал полковник, - я хочу разделить участь самых скромных из тех храбрецов, которые в этот несчастный день предпочли раны и плен бегству. Я почти готов был поменяться судьбой с одним из павших, только бы быть уверенным, что мои слова произвели на вас надлежащее впечатление. - Учредить за полковником самый строгий надзор, - сказал Фергюс гайлэндскому офицеру, наблюдавшему за пленниками, - таково особое приказание принца: это пленный исключительной важности. - Но не лишайте его удобств, на которые дает ему право его звание, - добавил Уэверли. - Но лишь в той мере, в какой это совместимо со строгим надзором, - повторил Фергюс. Офицер выразил готовность выполнить оба приказания, и Эдуард последовал за Фергюсом к воротам сада, где Каллюм Бег ждал их с тремя верховыми лошадьми. Обернувшись, он увидел, как целая группа горцев отводила полковника Толбота к месту его заключения; он задержался на пороге и сделал рукой знак Уэверли, как бы подкрепляя то, что сказал. - Лошадей у нас теперь, - воскликнул Фергюс, - не меньше, чем смородины в лесу. Только иди да собирай. Садись, Узверхи, Каллюм наладит себе стремена, и мы поскачем в Пинки-хаус с такой скоростью, на какую только способны эти cidevant "бывшие (франц.)." драгунские лошади. Глава 50. Не особенно существенная - Меня вернул с дороги посланный от принца, - сказал Фергюс Эдуарду, в то время как они скакали из Престона в Пиикихаус, - но, я полагаю, тебе самому известна ценность такого пленника, как этот высокородный полковник Толбот. Его считают одним из лучших офицеров среди красных мундиров; это ближайший друг и любимец самого курфюрста и этого грозного героя, герцога Камберлендского "Герцог Камберлендский, Уильям Огастес (1721-1765) - английский военный деятель, возглавивший коалиционные силы в Нидерландах. В 1745 г. был вызван в Англию и назначен командующим второй армией, отправленной против принца Карла Эдуарда.", которого отозвали от его триумфов после победы под Фонтенуа, чтобы слопать нас, бедных горцев, живьем. Он не говорил тебе, как звонят колокола в Сент-Джеймсе? Может быть, "Вернись, Уиттингтон " "Уиттингтон, Ричард (ум. в 1423 г.) - лорд-мэр Лондона, о котором существует легенда, что в юности, еще будучи бедняком, он хотел уйти из родного города, но его остановил звон колоколов церкви Боу, в котором он различал слова: "Вернись, Уиттингтон, трижды лорд-мэр Лондона". Он вернулся, разбогател и трижды избирался лордмэром Лондона.", как колокола Боу в былые времена? - Фергюс, - сказал Уэверли, укоризненно взглянув на него. - Положительно не знаю, что с тобою делать, - отозвался вождь Мак-Иворов. - На тебя может повлиять каждый встречный. Ты крутишься, как флюгер на ветру. Сегодня мы одержали победу, равной которой не было в истории; поведение твое превозносят до небес; принц желает отблагодарить тебя лично; все красавицы с белыми кокардами передрались из-за тебя, а ты, preux chevalier "доблестный рыцарь (франц.).", герой сегодняшнего дня, согнулся на своей лошади в три погибели, как какая-нибудь торговка, везущая масло на базар, и вид у тебя самый похоронный! - Я огорчен смертью бедного подполковника Гардинера; когда-то он был ко мне очень добр. - Ну хорошо, погорюй минут пять, а потом развеселись; то, что случилось с ним сегодня, может случиться с нами завтра. Подумаешь! После победы все-таки самая лучшая доля - это смерть в бою. Но это pis-aller "на худой конец (франц.).", каждый предпочел бы смерть противника своей собственной. - Но полковник Толбот сообщил мне, что правительство посадило и отца моего и дядю из-за меня в тюрьму. - Ничего, мы выставим за них поручителей. Добрый старик Андреа Феррара возьмет это дело на себя. Хотел бы я видеть, как его заставят давать гарантию в Вестминстер-холле! - Их уже выпустили, по поручительству более мирного свойства. - Так почему же так подавлен твой благородный дух, Эдуард? Ты думаешь, что министры курфюрста кротки, как голубицы? Разве стали бы они в этот критический момент выпускать на волю своих врагов, если б только имели законное право или не боялись держать их под замком и подвергать наказанию? Будь уверен, что они или не могут предъявить никакого обвинения твоим родственникам, или побаиваются наших друзей, веселых кавалеров доброй старой Англии. Во всяком случае, волноваться за них тебе не стоит; а мы уж придумаем способ сообщить им, что ты в безопасности. Эдуарда эти доводы не удовлетворили, но заставили замолчать. К этому времени он уже не раз поражался, как мало у Фергюса находилось сочувствия к переживаниям даже тех, кого он любил, если они не соответствовали его собственному минутному настроению, а в особенности если они противоречили тому, что более всего занимало его в данную минуту. Фергюсу не раз приходилось замечать, что он обидел Уэверли, но, увлеченный каким-нибудь новым планом или предприятием, он никогда не отдавал себе полного отчета, насколько глубоким и длительным оказывалось произведенное им неприятное впечатление. Эти небольшие обиды, постепенно наслаиваясь друг на друга, неприметно охладили восторженную привязанность молодого волонтера к его непосредственному начальнику. Принц принял Уэверли, как всегда, очень милостиво и осыпал его похвалами за проявленное им отменное мужество. Затем он отвел его в сторону и стал расспрашивать про полковника Толбота. Получив все сведения, которые Эдуард в состоянии был дать о нем и о его связях, он сказал: - Не могу допустить, мистер Уэверли, чтобы этот джентльмен, состоящий в столь близких отношениях с нашим добрым и достойным другом сэром Эверардом Уэверли, а через свою супругу - с домом Блэндвилл, приверженность которого к истинным и лояльным принципам англиканской церкви общеизвестна, в душе не сочувствовал нашему делу, какую бы маску он ни носил, чтобы примениться к обстоятельствам. - Если судить по тому, что он успел мне высказать сегодня, я вынужден буду коренным образом разойтись во взглядах с вашим королевским высочеством. - Ну что ж, стоит все же попробовать. Поэтому поручаю полковника Толбота исключительно вам, с правом поступать с ним так, как вы сочтете наиболее целесообразным. Надеюсь, вы найдете возможность узнать, как он действительно относится к восстановлению на королевском престоле моего отца. - Я убежден, - сказал Уэверли с поклоном, - что, если только полковник Толбот согласится дать честное слово, на него можно будет твердо положиться, но если он откажется, я надеюсь, что ваше королевское высочество возложит на какое-либо иное лицо, а не на племянника его друга обязанность содержать его под стражей. - Я не доверю его никому, кроме вас, - промолвил принц с улыбкой, но тоном, не допускающим возражений, - мне важно, чтобы все видели, что между вами существуют приятельские отношения, даже если вам и не удастся вызвать его понастоящему на откровенность. Поэтому вы переведете его в свою квартиру, а в случае если он откажется дать честное слово, обеспечите его надлежащей стражей. Этим делом я прошу вас заняться сейчас же. Завтра мы возвращаемся в Эдинбург. Получив таким образом приказ вернуться обратно в Престон, Уэверли лишен был возможности присутствовать при торжественном исполнении бароном своих вассальных обязанностей по отношению к сюзерену. Впрочем, в этот момент суетные дела его совершенно не занимали, и он совсем забыл о церемонии, которой Фергюс так старался его заинтересовать. Но на следующий день в газете появилось официальное сообщение, где, после подробного описания сражения при Глэдсмюре, как угодно было именовать свою победу гайлэндцам, среди ряда цветистых пассажей описательного характера был и следующий абзац: "С тех пор как роковой договор уничтожил Шотландию как самостоятельное государство, нам не выпадало счастья видеть, чтобы ее монархи принимали, а носители дворянских титулов оказывали своим правителям те феодальные почести, которые берут свое начало в блестящих проявлениях шотландской доблести и вызывают в памяти зарождение истории этого государства вместе с мужественной и рыцарственной простотой уз, привязывающих к короне преданные чувства воинов, неоднократно поддерживавших и защищавших ее. Но вечером двадцатого числа память нашу освежила одна из тех церемоний, которая связана с днями древней шотландской славы. Когда все придворные собрались, Козмо Комин Брэдуордин из поместья, носящего его имя, явился к принцу в сопровождении мистера Д. Мак-Уибла, приказчика старинного баронского поместья Брэдуордин (мистер Мак-Уибл, как мы слышали, получил недавно пост продовольственного комиссара), и, ссылаясь на документы, просил разрешения оказать его королевскому высочеству, представляющему особу его августейшего родителя, некоторую услугу, установленную старинным обычаем, за выполнение которой, согласно хартии, дарованной Робертом Брусом "Брус (Брюс), Роберт (1274-1329) - шотландский национальный герой; возглавил восстание шотландцев и после провозглашения независимости стал королем под именем Роберта I." (подлинник коей был предъявлен исполняющим должность правителя его высочества канцелярии и рассмотрен им), проситель владеет баронским титулом Брэдуордина и землями Тулли-Веолана. После того как требование его было признано законным, а документы занесены в реестры, его королевское высочество возложил свою ногу на подушку, и барон Брэдуордин, опустившись на правое колено, приступил к развязыванию ремня броги, или гайлэндского башмака на низком каблуке, который наш доблестный молодой герой носит по обычаю горцев, в знак милостивого внимания к своим храбрым защитникам. Когда ремни были развязаны, его королевское высочество объявил церемонию оконченной и, обняв доблестного ветерана, изволил заявить, что ничто, кроме уважения к постановлению Роберта Бруса, не заставило бы его принять хотя бы символическое выполнение подобных услуг от мужа, столь храбро сражавшегося за то, чтобы королевская корона была возложена на царственное чело его родителя. Барон Брэдуордин взял затем из рук господина комиссара Мак-Уибла акт, изъясняющий, что все статьи и подробности означенной верноподданнической церемонии были rite et solenniter acta et peracta "но ритуалу к торжественно сделаны и выполнены (лат.).", каковой был тут же внесен в протокол и в архивные записи лордом - управляющим двором короля. Как слышно, его королевское высочество намеревается, как только на то последует разрешение его королевского величества, возвести полковника Брэдуордина в сан пэра с титулом виконта Брэдуордина из Брэдуордина и Тулли-Веолана, а тем временем его королевское высочество изволил пожаловать ему от имени августейшего своего родителя почетное добавление к его фамильному гербу, а именно изображение деревянной дощечки-разувайки, или служки, скрещенной с обнаженным мечом, для помещения в правой стороне щита с дополнительным девизом на свитке: "Draw and draw off" "Девиз имеет двойной смысл: первый - тяни и стягивай; второй - обнажай (меч) и отгоняй (врага) (англ.).". "Если бы я не помнил насмешек Фергюса, - подумал про себя Уэверли, прочитав этот пространный и вполне серьезно составленным документ, - каким убедительным бы все это мне показалось! Мне бы и в голову не пришло связывать с этой церемонией какие-либо смешные представления! Впрочем, все на свете имеет как лицевую, так и оборотную сторону, и я, право, не знаю, почему разувайка не может фигурировать в гербе с таким же успехом, как ведра, телеги, колеса, сошники, ткацкие челноки, подсвечники и другие обиходные предметы, встречающиеся в гербах некоторых древнейших родов и наводящие мысли на все что угодно, кроме рыцарства". Но это лишь небольшой эпизод в нашем основном повествовании. Вернувшись в Престон, Уэверли увидел полковника Толбота уже в обычном его состоянии: старый воин нашел в себе силы оправиться от сильных и вполне понятных переживаний, вызванных стечением столь тягостных событий, и сделался типичным английским джентльменом и офицером, мужественным, открытым и великодушным, но вполне способным питать предубеждения против людей иной национальности или противоположных политических взглядов. Когда Уэверли сообщил, что принц решил передать надзор за ним ему, полковник Толбот воскликнул: - Вот не думал, что буду столь обязан этому молодому человеку! Теперь я по крайней мере с легким сердцем могу присоединиться к молитве того честного пресвитерианского пастора, который говорил: "Раз он пришел искать среди нас земного венца, да вознаградит его господь бог за труды его венцом небесным" "Фамилия этого пастора была Мак-Викар В то время как гайлэндцы держали Эдинбург в своих руках, он под защитой пушек замка каждое воскресенье читал проповедь в Западной кирке и молился за принца буквально в тех выражениях, которые приведены в тексте, не стесняясь присутствием некоторых якобитов (Прим автора.)". Я охотно дам слово не предпринимать никаких попыток к побегу без вашего ведома, поскольку я, собственно говоря, только ради вас и прибыл в Шотландию. Я рад, что наша встреча состоялась, хотя бы при этих несчастных обстоятельствах. Впрочем, я думаю, нам недолго придется оставаться вместе. Ваш шевалье (мы оба можем называть его этим именем) со своим воинством в пледах и голубых шапочках будет, по всей видимости, продолжать свой крестовый поход на юг? - Насколько мне известно, нет. Я полагаю, что армия отправится на некоторое время в Эдинбург и будет там ждать подкреплений. - И будет осаждать замок? - сказал Толбот с саркастической улыбкой. - В таком случае, если мой прежний командир генерал Престон не окажется изменником или сам замок не провалится в Северное озеро, что я считаю одинаково вероятным, пройдет немало времени, так что мы успеем хорошенько друг с другом познакомиться. Сдается мне, что ваш доблестный шевалье рассчитывает на вас, чтобы обратить меня в свою веру, а так как я намерен проделать то же самое с вами, это самое лучшее, что он мог придумать. Мы сможем по крайней мере как следует поспорить. Но так как сегодня я говорил с вами под влиянием чувств, которым я редко поддаюсь, надеюсь, вы уволите меня от новых споров, пока мы с вами не познакомимся несколько ближе. Глава 51. Интриги любовные и политические Нам нет надобности описывать здесь победоносное вступление принца в Эдинбург после решительной битвы под Престоном. Следует упомянуть, однако, об одном случае, рисующем душевное благородство Флоры Мак-Ивор. Гайлэндцы, следовавшие в окружении принца, в разгуле и упоении победы несколько раз стреляли из своих ружей в воздух. Одно ружье случайно оказалось заряженным, и пуля скользнула вдоль виска Флоры в тот момент, когда она стояла на балконе и махала победителям платком. Увидав это, Фергюс тотчас же бросился к ней, но хоть и убедился, что рана пустячная, выхватил свой палаш и хотел зарубить несчастного, чья небрежность могла стоить жизни его сестре. Но Флора схватила его за плед. - Не трогай этого беднягу! - воскликнула она. - Ради бога не трогай! Скажи лучше со мной: слава богу, что это случилось с Флорой Мак-Ивор. Если бы под Пулей оказался виг, все виги стали бы утверждать, что стреляли нарочно! Уэверли не пришлось испытать тревоги, в которую поверг бы его этот случай, - он задержался в дороге, так как должен был сопровождать полковника Толбота. В Эдинбург они ехали бок о бок на двух лошадях. Как бы для того, чтобы разведать мысли и чувства друг друга, они начали разговор с самых общих и повседневных предметов. Но когда Уэверли коснулся наиболее волнующей и болезненной для него темы, а именно положения его отца и дяди, полковник Толбот постарался на сей раз не возбуждать его опасений, а скорее успокоить их, особенно после того, как ему стала известна история Уэверли, которую тог без колебаний рассказал ему со всей откровенностью. - Так, значит, в вашем неосторожном шаге, - сказал полковник, - заранее обдуманного намерения, как, кажется, выражаются юристы, не было, и заманили вас на службу этого итальянского странствующего рыцаря несколько ласковых слов с его стороны и со стороны его гайлэндских вербовщиков? Все это, конечно, ужасно глупо, но не так уж скверно, как я ожидал, судя по слухам. Однако в настоящую минуту дезертировать, даже из войск этого претендента, нельзя. Это ясно. Но я не сомневаюсь, что в этом разнородном полчище диких и отчаянных людей рано или поздно возникнут распри, воспользовавшись которыми вы сможете без ущерба для вашей чести выпутаться из необдуманных обязательств, прежде чем этот пузырь лопнет. Если это удастся, я хотел бы, чтобы вы отправились в какое-нибудь безопасное место во Фландрии, которое я вам заранее укажу. И мне кажется, что я смогу добиться для вас полного прощения у правительства, после того как вы проживете несколько месяцев за границей. - Я не могу разрешить вам, полковник Толбот, - ответил Уэверли, - говорить о каком-либо плане, предполагающем мою измену делу, с которым я связал свою судьбу, возможно, необдуманно, но, во всяком случае, добровольно и с намерением принять на себя ответственность за все последствия. - Ну, - сказал полковник Толбот с улыбкой, - предоставьте мне по крайней мере свободу думать и надеяться, хотя бы не высказывая своих мыслей вслух. Но неужели вы так и не заглянули в этот таинственный пакет? - Он в моих вещах, - ответил Эдуард, - мы найдем его в Эдинбурге. Вскоре они туда прибыли. Квартиру Уэверли отвели по особому приказанию принца в весьма порядочном помещении, рассчитанном также и на полковника Толбота. Первым делом нашего героя было осмотреть свою укладку, и после очень недолгих поисков долгожданный пакет вывалился из белья. Уэверли вскрыл его с лихорадочным нетерпением. В конверте, на котором стояла только надпись "Э. Уэверли, эсквайру", он нашел несколько вскрытых писем. Два верхних были от подполковника Гардинера. Более раннее заключало мягкий и деликатный упрек в том, что адресат не последовал его совету относительно того, как использовать отпуск, и напоминало, что и срок продления его скоро приходит к концу. "Но даже если бы он и не кончился, - продолжал подполковник Гардинер, - известия из-за границы, а также инструкции, полученные мною из военного министерства, все равно вынудили бы меня отозвать вас, так как после наших неудач во Фландрии нам угрожает как иностранное вторжение, так и мятеж недовольных в стране. Поэтому убедительно прошу вас возможно быстрее вернуться в штаб-квартиру полка; это тем более необходимо, что именно в вашем отряде замечается брожение, и я нарочно откладываю расследование подробностей, пока не смогу воспользоваться вашим содействием". Второе письмо было датировано восемью днями позже. Написано оно уже было тоном человека, который не дождался никакого ответа на первое. Оно напоминало Уэверли о его обязанностях как человека чести, офицера и англичанина; отмечало растущее недовольство среди подчиненных ему солдат и то, что от некоторых из них слышали намеки, будто их капитан поощряет и одобряет их бунтарское поведение; наконец, автор выражал глубочайшее сожаление и удивление, что Уэверли не подчинился его приказу явиться в штаб-квартиру, напоминал ему, что он отозван из отпуска, и заклинал его в выражениях, в которых отеческие увещания сочетались с тоном военачальника, искупить свою вину, немедленно вернувшись в полк. "Для того чтобы быть совершенно уверенным, что это письмо дойдет до вас, - заканчивал полковник, - его отвезет капрал Тимс из вашего отряда с приказанием передать в собственные ваши руки". Прочитав эти письма, Уэверли вынужден был с великим сокрушением faire amende honorable "принести извинения (франц.)" памяти храброго и безупречного человека, написавшего их. Ибо, поскольку подполковник Гардинер имел все основания предполагать, что они достигли адресата, отсутствие какого-либо отклика на них со стороны Уэверли не могло вызвать ничего иного, кроме третьего и последнего категорического приказания, которое одно Уэверли и получил в Гленнакуойхе, хоть и слишком поздно, чтобы его выполнить. Его отстранение от должности за видимое пренебрежение последним приказом не только не было грубым и жестоким действием со стороны правительства, но было явно неизбежно. Следующее письмо, которое он развернул, было от майора его полка. В нем говорилось, что по его поводу ходят порочащие слухи: некий мистер Фолконер из Бэллихопла или чего-то в этом роде якобы предложил в его присутствии крамольный тост, не вызвавший его возмущения, хотя королевский дом был оскорблен в нем так грубо, что один из присутствующих джентльменов, отнюдь не славящийся своей преданностью правительству, счел тем не менее своим долгом вступиться; и что капитан Уэверли допустил, если только это сообщение соответствует действительности, чтобы другое лицо, до которого все это дело имело лишь весьма отдаленное касательство, отплатило за обиду, нанесенную ему лично как офицера, и дралось на дуэли с оскорбителем. Майор заканчивал письмо словами, что никто из товарищей капитана Уэверли по полку не верит этой скандальной истории, но общее мнение их таково, что для его чести, равно как и для чести полка, ему необходимо немедленно опровергнуть эти сплетни самолично и т.д. и т.п. - Что вы обо всем этом думаете? - спросил полковник Толбот, которому Уэверли передавал письма, по мере того как он их прочитывал. - Думаю! Просто не знаю, что и думать. От этого можно сойти с ума. - Успокойтесь, мой юный друг. Посмотрим, что это за грязные каракули в следующем письме. Первое письмо было адресовано: "Это мистеру У. Раффину". "Милостивый государь. Кое-кто из наших рыб на удочку нейдут хотя я говорил вы-де казали мне баринову печать. Но Тимс сдаст все письма в ваши руки как вы хотели и скажет старому Адаму что сдал их сквайру в руки потому все равно в чьи и будем готовы по первому знаку и ура за Высокою церковь и Сачефрела "Сачефрел, Генри (1677-1724) - английский политический деятель, фанатический сторонник Высокой церкви и противник веротерпимости." как батька поет вбирая хлеб дома. Ваш дорогой сэр X.X. Еще. Скажите барину, что мы по нему соскучились, и сомневаемся, что он не пишет, а поручик Ботлер на нас косится". - Этот Раффин, верно, ваш Доналд из пещеры, который перехватывал ваши письма и тайно переписывался с этим беднягой Хотоном как бы от вашего имени? - Выходит так. Но кто же этот Адам? - Вероятно, Адам - бедный Гардинер. Это - шутливое прозвище, связанное с его фамилией. Другие письма были аналогичного содержания, и вскоре махинации Доналда Бин Лина стали для них совершенно ясны. Подтверждение пришло и с другой стороны. Среди пленных оказался некий Джон Ходжес из солдат, оставшихся в полку Гардинера. Когда-то он был слугой у Уэверли и теперь разыскал своего барина и просил взять его опять на место. От него они узнали, что вскоре после того, как они уехали из штаб-квартиры полка, в город Данди стал часто заявляться коробейник по имени Ратвен, Раффин или Ривейн, известный у соседей под прозвищем Ушлый Уилл. У него, по-видимому, была уйма денег, продавал он свои товары очень дешево, всегда готов был угощать своих приятелей пивом и набился в друзья многим драгунам из эскадрона Уэверли, особенно сержанту Хотону и некоему Тимсу, тоже унтер-офицеру. Последним он от имени Уэверли раскрыл план дезертирства из полка и перехода к нему в горы, где, по слухам, кланы в значительном числе взялись уже за оружие. Солдаты, воспитанные в якобитских понятиях, если только у них вообще было какое-либо собственное мнение, и знавшие, что их помещику сэру Эверарду всегда приписывали такие взгляды, легко попались в ловушку. Уэверли находился далеко в горах - это служило достаточным объяснением, почему он пересылает свои письма через коробейника, а вид его всем известной печати казался достаточным удостоверением в тех случаях, когда писать было опасно. Но вся интрига стала понемногу всплывать наружу, так как заговорщики слишком рано начали болтать Ушлый Уилл оправдал свое прозвище, ибо, как только возникло подозрение, он исчез. Когда появилось официальное сообщение об отстранении Уэверли от должности, значительная часть его эскадрона действительно взбунтовалась, но мятежники были окружены и обезоружены остальными солдатами полка Военный трибунал приговорил Хотона и Тимса к расстрелу, но потом им разрешено было бросить жребий, кому умирать Хотон, оставшийся в живых, проявил искреннее раскаяние; упреки и разъяснения подполковника Гардинера убедили его, что он действительно совершил отвратительное преступление. Замечательно также, что, как только несчастный осознал это, он сразу понял, что подстрекатель не мог действовать по наущению Эдуарда. - Коли это было бесчестно и шло против родной Англии, сквайр не мог этого знать; он никогда не делал и не думал делать чего-либо бесчестного. И сэр Эверард тоже, и весь их род. А я и жить буду и помру с тем, что все это Раффин от себя сделал. Совершенная искренность, с которой он говорил об этом деле, а также его уверения, что письма, адресованные Уэверли, были переданы Ратвену, и произвели тот переворот в воззрениях подполковника Гардинера, о котором он говорил Толботу. Читатель уже давно догадался, что роль искусителя в этой истории играл Доналд Бин Лин. Он делал это со следующей целью. Будучи человеком деятельным и интриганом, он долго служил подчиненным агентом и шпионом у доверенных принца, и притом в степени, значительно превосходившей все то, что мог подозревать даже Фергюс Мак-Ивор, к которому Бин Лин относился со страхом и ненавистью, хотя и пользовался его покровительством. Чтобы преуспеть на этом политическом поприще, он, естественно, искал случая каким-нибудь смелым ходом подняться над своим теперешним неверным и опасным положением разбойника и грабителя. Ему преимущественно поручали выяснять численность полков, расквартированных в Шотландии, характер офицеров и т.д., и он давно уже приметил эскадрон Уэверли, считая, что его драгун легче всего будет склонить на бунт. Доналд даже полагал, что Уэверли в глубине души стоит за Стюартов. Это как будто подтверждалось тем, что он так долго гостит у столь известного якобита, как барон Брэдуордин. Когда поэтому Эдуард появился у него в пещере с человеком из свиты Гленнакуойха, разбойник, который никак не мог понять, что его единственным побуждением было любопытство, вообразил, что его таланты собираются использовать для какой-то важной интриги под руководством этого богатою англичанина. Его не смутило то, что Уэверли не дал ему никаких намеков и не отвечал на его попытки вступить в объяснения. Поведение Эдуарда он расценил как осторожную сдержанность и даже обиделся. Считая, что его обошли в секретном предприятии, в котором доверие обещало принести ему серьезные выгоды, он решил участвовать в этой драме независимо от того, назначена была ему в ней роль или нет. С этой целью, воспользовавшись тем, что Уэверли спал, он украл у него печать в качестве доказательства, которое он мог предъявить драгунам, бывшим в доверии у капитана. Его первая поездка в Данди, город, в котором был расквартирован полк Гардинера, убедила его в несостоятельности его первоначальных предположений, но открыла перед ним новое поле деятельности. Он знал, что ничто не будет так высоко оценено друзьями принца, как если ему удастся переманить хоть некоторую часть регулярной армии под знамена претендента. С этой целью он и предпринял махинации, уже знакомые читателю и составляющие ключ ко всем запутанным и непонятным эпизодам нашего рассказа до того момента, когда Уэверли покинул Гленнакуойх. По совету полковника Толбота Уэверли отказался от услуг Джона Ходжеса, рассказы которого бросили дополнительный свет на эти интриги. Полковник объяснил Уэверли, что он сильно повредит молодому человеку, если вовлечет его в отчаянное предприятие, и что, во всяком случае, показания Ходжеса смогут объяснить, хотя бы до некоторой степени, обстоятельства, при которых Уэверли оказался в нем замешан. Поэтому Эдуард кратко изложил все, что произошло, в письме к дяде и к отцу, посоветовав им, однако, при существующем положении вещей ему не отвечать. Затем Толбот дал слуге письмо к командиру одного из английских военных кораблей, крейсировавших в заливе, прося его высадить подателя письма в Берике и выдать ему пропуск в хххшир. Слугу снабдили деньгами для быстрейшего путешествия и наказали добраться до корабля, подкупив лодочника, что, как впоследствии выяснилось, сделать было нетрудно. Тяготясь присутствием Каллюма Бега, склонного, видимо, подсматривать за всеми его действиями, Уэверли нанял себе в слуги простого эдинбургского парня, который нацепил белую кокарду после того, как Дженни Джоб целую ночь протанцевала с Буллоком, капралом английских стрелков. Глава 52. Интриги светские и любовные С тех пор как Уэверли доверился полковнику Толботу, последний стал относиться к нему гораздо более дружественно, а так как им приходилось быть постоянно вместе, то и Эдуард лучше оценил нравственный облик полковника. Сначала ему казалось, что он слишком резок в выражении своих антипатий и порицаний, хотя никто, вообще говоря, не поддавался так легко здравым доводам. Привычка командовать также сообщала его манерам некоторую властную жесткость, несмотря на лоск, наведенный на них постоянным обращением в высших сферах. Как представитель военной среды, он отличался от всех тех, которых Эдуарду пришлось до тех пор видеть. Воинские качества барона Брэдуордина были отмечены печатью педантизма; качества майора Мелвила - такой придирчивостью ко всем мелочам и техническим подробностям военной дисциплины, которая более приличествовала командиру батальона, чем тому, кто собирается командовать армией; воинский дух Фергюса был настолько проникнут его планами и политическими интригами и так тесно переплетался с ними, что сам он больше походил на мелкого владетельного принца, чем на воина. А полковник Толбо! во всех отношениях являл собой идеал английского офицера. Вся его душа была отдана служению королю и родной стране; он не хвастался своими теоретическими познаниями, как барон, не гордился знакомством со всеми практическими мелочами, как майор, и не применял своих знаний для осуществления честолюбивых планов, как предводитель Мак-Иворов. Добавим, что это был человек с широкими познаниями и развитым вкусом, хотя и сильно окрашенным теми предрассудками, которые так свойственны англичанам. Характер полковника Толбота раскрывался Эдуарду постепенно, в течение нескольких недель, потраченных гайлэндцами на бесплодную осаду эдинбургской цитадели. Все это время Уэверли почти нечего было делать, и ему лишь оставалось искать развлечений в окружающем обществе. Он охотно убедил бы своего нового друга познакомиться с некоторыми его прежними друзьями, но после одного или двух визитов полковник покачал головой и отказался от дальнейших экспериментов. Он пошел даже дальше и охарактеризовал барона как невыносимейшего педанта, какого ему когда-либо доводилось, на свое горе, встречать, а предводителя Мак-Иворов - офранцуженного шотландца, сочетавшего всю хитрость и любезность нации, которая его воспитала, с гордым, мстительным и беспокойным нравом своего родного народа. - Если бы дьявол, - сказал он, - искал себе помощника, чтобы нарочно запутать дела в этой несчастной стране, сомневаюсь, смог ли бы он найти более подходящего, чем этот молодец, в равной мере деятельный, гибкий и злокозненный, за которым тянется целая шайка головорезов, которыми вам угодно так восхищаться. Даже дамы не избегли его критики. Он соглашался, что Флора Мак-Ивор - красавица, а Роза Брэдуордин - хорошенькая девушка. Но он утверждал, что первая портит свою красоту подчеркнуто надменной изысканностью манер, которую она, вероятно, переняла от карикатурного Сен-Жерменского двора "Сен-Жерменский двор - двор Иакова II, которому французский король предоставил замок Сен-Жермен, в нескольких милях от Парижа.", а про Розу Брэдуордин сказал, что решительно невозможно ни одному смертному восхищаться этой необразованной девчонкой и что та незначительная доля воспитания, которая ей досталась, так же мало вяжется с ее годами и полом, как если бы единственным ее платьем был старый походный мундир ее напаши. Впрочем, многое почтенный полковник говорил лишь из-за того, что был не в духе, и одной белой кокарды на груди, белой розы в волосах "...кокарды на груди, белой розы в волосах... - украшения, принятые в то время среди сторонниц Стюартов." или приставки "Мак" в составе фамилии было для него достаточно, чтобы превратить любого ангела в черта, да и сам он шутя признавался, что не вынес бы и самой Венеры, если бы при ее появлении в гостиной лакей возгласил: "Мисс Мак-Юпитер" "...не вынес бы и самой Венеры, если бы при ее появлении в гостиной лакей возгласил: "Мисс Мак-Юпитер". - Приставка "Мак" шотландского происхождения и означает "сын", а полковник Толбот не выносит шотландцев. Венера, согласно римской мифологии, - дочь Юпитера.". Легко себе представить, что Уэверли смотрел на этих дам совсем другими глазами. В течение всей осады он ежедневно наносив им визиты, хотя и замечал с грустью, что все его попытки расположить к себе Флору имеют столь же мало успеха, как и оружие принца в отношении эдинбургской крепости. Она строго держалась с ним тактики, которую вменила себе в правило, а именно - проявлять к нему безразличие, не стремясь ни избегать его присутствия, ни уклоняться от разговора с ним. Каждый взгляд ее, каждое слово были точно подчинены этой системе, и ни отчаяние Уэверли, ни едва сдерживаемый гнев Фергюса не могли заставить Флору оказывать Эдуарду больше внимания, чем то, которого требовали самые обыкновенные приличия Роза Брэдуордин между тем стала все больше и больше расти в глазах нашего героя. Он не раз мог заметить, что по мере того как она освобождалась от своей крайней застенчивости, ее манеры приобретали все больше достоинства. Тревожная обстановка этого бурного времени, казалось, придавала се чувствам и речам спокойную гордость которой он прежде не замечал. Наконец, он видел, что Роза не пренебрегает ни малейшей возможностью, чтобы расширить свои познания и развить свой вкус. Флора Мак-Ивор называла Розу своей ученицей, заботливо помогала ей в занятиях и старалась образовывать ее ум. Пристальный наблюдатель мог бы заметить, что в присутствии Уэверли она неизменно выставляла на первый план таланты своей подруги предпочтительно перед своими. Но читатель, надеюсь, не усомнится, что это великодушное и бескорыстное намерение осуществилось с исключительным так-том и что здесь не было даже самого отдаленного намека на демонстративность. Таким образом, в поведении Флоры было столь же мало от аффектации, с которой иная хорошенькая женщина старается рrоner "расхваливать (франц.)" другую, как в дружбе Давида и Ионафана "Ионафан - согласно Библии, старший сын царя Саула и друг будущего царя Давида, всецело преданный ему даже во время гонений на Давида со стороны Саула." не было ничего общего с приятельскими отношениями каких-нибудь двух щеголей с Бонд-стриг. Собственно говоря, хотя следствие было для всех очевидно, о причине едва ли можно было догадаться. Каждая из двух девушек, подобно превосходной актрисе, в совершенстве играла свою роль и восхищала зрителей, и при этом было почти невозможно заметить, что старшая постоянно уступала младшей то, что более всего соответствовало дарованию последней. Но для Уэверли Роза Брэдуордин обладала одним редким свойством, перед которым едва ли может устоять хоть один мужчина: она выказывала пылкое участие ко всему, что его касалось. Впрочем, сама она была слишком юна и слишком неопытна, чтобы оценить притягательную силу этого постоянного внимания к нему. Ее отец был чрезмерно погружен в ученые и военные соображения, чтобы заметить ее растущее пристрастие, а Флора Мак-Ивор не хотела спугнуть ее чувство какими-либо замечаниями, так как считала, что этим поведением ее подруга имеет всего больше шансов вызвать взаимность. Дело в том, что с первого же разговора после их встречи Роза невольно раскрыла то, что творилось у нее на душе, умной и проницательной подруге. С этого времени Флора не только окончательно решила отвергнуть ухаживания Уэверли, но всячески старалась, насколько это было в ее силах, чтобы он обратил свои взоры на Розу. От этого замысла не отвращало Флору и то, что брат ее не раз полушутя-полусерьезно заявлял о своем намерении поухаживать за мисс Брэдуордин. Она знала, что Фергюс разделяет принятый повсюду на континенте взгляд на брак и не взял бы в жены ангела, если бы не был уверен, что этим он укрепляет свои связи или увеличивает свое влияние и богатство. Странная мысль барона сделать во что бы то ни стало своим наследником вместо дочери какого-то отдаленного родственника послужила бы, вероятно, непреодолимым препятствием для серьезных намерений с его стороны по отношению к Розе. В самом деле, голова Фергюса была как бы мастерской, непрерывно занятой созданием планов и интриг самого разнообразного свойства и характера; но, как иной мастеровой, более изобретательный, нежели упорный, он часто неожиданно и без всякой видимой причины бросал один план и с увлечением хватался за другой, только что вышедший из горна его воображения или ранее брошенный в сторону недоделанным. Поэтому зачастую было трудно определить, какой линии поведения он будет держаться в том или ином случае. Хотя Флора и была искренне привязана к брату, необычайная энергия которого могла вызвать ее восхищение совершенно независимо от родственных уз, она отнюдь не была слепа к его недостаткам, которые считала весьма опасными для всякой женщины, видящей свой идеал счастливого брака в мирных отрадах домашнего круга и во взаимной всепоглощающей любви. Уэверли, напротив, по всему своему складу, несмотря на его мечты о лагерной жизни и воинской главе, казался предрасположенным исключительно к семейным радостям. Он не стремился принимать участие в кипучей деятельности окружающих людей и не интересовался ею; его не занимали, а скорее тяготили бесконечные обсуждения сравнительных прав, претензий и интересов соперничающих вождей. Все это говорило о том, что именно он мог составить счастье такой девушки, как Роза, столь близкой ему по душевному складу. Однажды, сидя наедине с Розой Брэдуордин, Флора остановилась на этой черте характера Эдуарда. - Он слишком умен, и у него слишком тонкий вкус, - ответила Роза, - чтобы заниматься такими пустяками. Ну, какое ему дело до того, какой чин надо дать предводителю Мак-Индаллагеров, выставившему только шестьдесят человек, - чин полковника или капитана? И какой интерес может он проявить к бурному пререканию между твоим братом и юным Корринасхианом по поводу того, кому Должно принадлежать почетное место - старшему или младшему из юношей клана? - Дорогая Роза, если бы он действительно был такой герой, как ты думаешь, он вникал бы в эти дела - конечно, не из-за их собственной важности, а для того, чтобы стать посредником между буйными головами, которые находят в них пищу для раздоров. Ты же видела: когда Корринасхиан в бешенстве возвысил голос и схватился за палаш, Уэверли поднял голову, как будто только что проснулся, и с величайшим спокойствием спросил, в чем дело. - Видя его рассеянность, они расхохотались, а разве этот хохот не прекратил ссору гораздо лучше, чем все, что он мог им сказать? - Это верно, - ответила Флора, - но, милая Роза, для Уэверли было бы больше чести, если бы он отрезвил их доводами. - Неужели ты бы хотела, чтобы он стал генеральным миротворцем между всеми этими гайлэндцами, способными в любую минуту вспыхивать как порох? Уж извини, Флора, я, конечно, не говорю о твоем брате - он умнее, чем все они, имеете взятые, но неужели ты считаешь, что эти свирепые, вспыльчивые, безудержные люди, которые то и дело ссорятся на наших глазах, а за глаза еще того больше и держат меня все время в смертельном страхе, могут сравниться с Уэверли? - С этими неотесанными людьми я его не сравниваю, дорогая Роза, мне жаль только, что он с его способностями и умом не занимает в обществе того места, на которое они дают ему право, и не отдает их в полной мере служению тому благородному делу, к которому он примкнул. Разве Лохил, и Пххх, и Мххх, и Г'' не отличаются прекрасным образованием и отменными талантами? Почему он считает ниже своего достоинства быть полезным и деятельным, как они? Мне часто приходит в голову, что его пыл замораживает этот гордый, ледяной англичанин, с которым он не расстается. - Полковник Толбот? Без сомнения, это очень неприятный человек. На шотландских женщин он смотрит так, точно ни одна из них не стоит того, чтобы он подал ей чашку чая. А у Уэверли - такая нежная душа, он такой образованный... - Да, - промолвила Флора с улыбкой, - он может любоваться луной и цитировать строфы из Тассо. - А кроме того, ты ведь знаешь, каким храбрым он был в бою, - добавила мисс Брэдуордин. - Если уж говорить об этом, - ответила Флора, - то, я считаю, все мужчины (то есть те, кто заслуживает этого имени) примерно одинаковы; по-моему, больше мужества нужно для того, чтобы бежать. Кроме того, когда они оказываются друг против друга, в них пробуждается какой-то воинственный инстинкт, как мы это видим у самцов животных - псов, быков и т.д. Но на возвышенные и рискованные предприятия Уэверли совершенно неспособен. Он никогда не мог бы быть своим знаменитым предком сэром Найджелом, он мог бы быть только его панегиристом, и поэтому я скажу тебе, дорогая Роза, где он будет на своем месте и в своей стихии, - в мирном кругу домашних радостей, беспечных занятий литературой и изысканных наслаждений Уэверли Онора. Он переделает, там библиотеку в самом утонченном готическом вкусе, украсит ее полки редчайшими и ценнейшими сочинениями, будет чертить планы, рисовать пейзажи, писать стихи, воздвигать храмы и устраивать гроты; а в ясную летнюю ночь будет выходить на Галерею у входа и любоваться оленями, бродящими при лунном свете; или, скажем, лежать в тени древних дубов с их фантастическими очертаниями; а то будет читать стихи своей красавице жене, гуляя с ней под руку, и будет счастливейшим человеком! "А она будет счастливейшей из женщин!" - подумала про себя бедная Роза. Но она лишь вздохнула и переменила тему разговора. Глава 53. Фергюс решает жениться По мере того как Уэверли проницательнее вглядывался в придворную жизнь, у него оставалось все меньше оснований восхищаться ею. Говорят, что в желуде заключен целый дуб со всеми его будущими ветвями. Так и в этом дворе, как в желуде, он уже видел столько источников tracasserie "неприятностей (франц.)." и интриг, что они сделали бы честь двору обширной империи. Каждое значительное лицо имело собственные цели, которые и преследовало с упорством, совершенно несоразмерным, по мнению Уэверли, со степенью их важности. Почти все эти лица имели свои поводы к недовольству, хотя больше всего оснований к этому было у достойного барона, так как душа его болела за общее дело. - Едва ли, - сказал он однажды утром Уэверли, когда они смотрели на замок, - едва ли мы дождемся осадного венка. Вы знаете, что его сплетали из корней и травы растений, выросших в осажденном городе, а то его делают из веточек parietaria - жимолости, или стенницы; не удастся нам, говорю я, заслужить венок этой блокадой - или осадой - эдинбургского замка. К этому он привел много ученых и убедительных доводов, повторение которых в настоящей повести вряд ли доставило бы удовольствие читателю. Кое-как отделавшись от старика, Уэверли отправился на квартиру к Фергюсу, куда последний наказал ему прийти и дожидаться его возвращения из Холируд-хауса. - Завтра у меня будет особая аудиенция, - сказал он ему накануне, - заходи поздравить меня с успехом, в котором я не сомневаюсь. День аудиенции настал. В комнате Фергюса Уэверли нашел прапорщика Мак-Комбиха, - он ждал возможности отрапортовать о своем дежурстве во рве, который прорыли поперек крепостного холма и называли траншеей. Скоро на лестнице раздался голос предводителя, кричавшего в яростном нетерпении: - Каллюм, эй, Каллюм Бег, дьявол! Когда Фергюс вошел в комнату, все черты его выражали неистовую ярость, а немного нашлось бы людей, на чьем лице это чувство отразилось бы более ярко. Когда он был в этом состоянии, жилы проступали у него на лбу, ноздри раздувались, щеки и глаза горели, а взгляд его был взглядом бесноватого. Эти признаки наполовину подавленного гнева были тем страшнее, что изобличали неистовые усилия воли сдержать припадок почти неудержимой страсти, породившей ужасающий внутренний конфликт, от которого он трясся всем телом. Войдя в квартиру, он отстегнул палаш и швырнул его на пол с такой силой, что тот полетел на другой конец комнаты. - Сам не знаю, - воскликнул он, - что мне мешает дать сейчас торжественную клятву, что я никогда больше не обнажу за него меча! Каллюм, заряди мои пистолеты и принеси их сюда сию же секунду! Слышишь, сию же секунду! Каллюм, которого ничто никогда не удивляло, не пугало и не приводило в замешательство, выполнил это приказание с отменным хладнокровием. Эван Дху, на челе которого одна мысль, что его вождя могли оскорбить, вызвала такую же бурю, исполнился мрачного молчания и только ждал момента, когда сможет узнать, кому и где мстить за эту обиду. - А, Уэверли, ты здесь, - сказал предводитель, что-то припоминая. - Правильно. Я просил тебя разделить мое торжество, а сейчас ты видишь мое - как бы тебе сказать? - разочарование. В этот момент подошел Эван Дху со своим письменным докладом. Фергюс в бешенстве отшвырнул бумагу прочь. - Господи! - воскликнул он. - Как бы я хотел, чтобы эта старая развалина рухнула на головы дураков, которые осаждают, и подлецов, которые защищают ее! Вижу, Уэверли, ты считаешь, что я с ума сошел... Ступай, Эван, но далеко не уходи, чтобы тебя можно было дозваться. - Полковник наш ужас как расстроился, - сказала миссис Флокхарт Эвану, когда он спустился к ней. - Дай бог, чтобы не захворал. У него жилы на лбу надулись, как веревки. Ему ничего не нужно? - Всякий раз, как это с ним случается, он пускает себе кровь, - весьма хладнокровно ответил гайлэндец. Когда прапорщик вышел, Мак-Ивор стал понемногу приходить в себя. - Я знаю, Уэверли, полковник Толбот внушил тебе проклинать десять раз на дню слово, которое ты нам дал. Нет, и не пытайся это отрицать, в настоящую минуту я готов проклясть и свое собственное слово. Ты не поверишь: сегодня я обратился к принцу с двумя просьбами, и он в обеих отказал! Как тебе это нравится? - Как мне это нравится? - ответил Уэверли. - Как я могу сказать, когда не знаю, в чем они заключались? - Ты что? Что это за слова: в чем они заключались? Я же тебе говорю, что просил я, понимаешь, я, которому он обязан больше, чем любым трем предводителям, вместе взятым. Ведь это я привел из Пертшира всех этих людей, без меня ни один из них и с места бы не сдвинулся. Не думаешь же ты, что я просил чего-либо совсем уж неразумного, а кабы и так, что ж, ради меня могли бы немножко постараться. Впрочем, я сейчас тебе все расскажу, раз могу уже дышать свободно. Ты помнишь эту историю с моим графским патентом? Дали мне его несколько лет назад за услуги, которые я оказал тогда. А с тех пор мои заслуги, во всяком случае, не стали меньше. Так вот, эту корону, эту побрякушку, я ценю не больше, чем ты или чем любой философ, так как считаю, что вождь такого клана, как Слиохд нан Ивор, знатнее любого шотландского графа. Но у меня были свои особые причины добиваться этого проклятого титула именно сейчас. Надо тебе сказать, я случайно выяснил, что принц уговаривал этого старого дурака барона Брэдуордина лишить наследства своего кузена в девятнадцатом или двадцатом колене, поступившего на службу в ополчение к ганноверскому курфюрсту, и закрепить права владения за твоей хорошенькой маленькой приятельницей Розой. Поскольку таково приказание его короля и повелителя, имеющего право по своему усмотрению менять порядок наследования, старик, кажется, вполне примирился с этой мыслью. - А как же быть с феодальной услугой? - К шутам феодальную услугу! Должно быть. Розе придется снимать туфельку королевы в день коронации или заниматься еще какой-нибудь подобной чушью. Так вот, сэр, поскольку Роза Брэдуордин была мне всегда подходящей партией, кабы не это идиотское стремление ее отца иметь наследника мужского пола, я решил, что теперь никаких препятствий не остается, если только барону не взбредет в голову требовать от зятя, чтобы он принял фамилию Брэдуордин (что для меня, как ты понимаешь, невозможно), но что этого можно избежать, приняв титул, на который я имею неоспоримое право и который устранял бы все затруднения. Если бы Роза, кроме того, сделалась после смерти отца виконтессой Брэдуордин, тем лучше, я бы не возражал. - Но, Фергюс, я и понятия не имел, что ты питаешь нежные чувства к мисс Брэдуордии; а потом, ты всегда потешался над ее отцом. - У меня ровно столько чувств к мисс Брэдуордин, мой славный друг, сколько я считаю нужным по отношению к будущей хозяйке моего дома и матери моих детей. Она очень миленькая и умненькая девочка и принадлежит, без сомнения, к одной из самых лучших фамилий Нижней Шотландии, а с помощью уроков Флоры и под ее руководством она могла бы занять весьма приличное место в обществе. Что касается ее отца, то он, конечно, чудак и достаточно смешон, но он так сурово проучил сэра Хью Холберта, этого дорогого покойника лэрда Балмауоппла и других, что никто больше не осмелится подтрунивать над ним, так что чудачества его роли не играют. Говорю тебе, никаких препятствий не было, решительно никаких. Я уже все решил для себя. - А спросил ли ты согласия барона, - сказал Уэверли, - или Розы? - А на что? Говорить с бароном, прежде чем я стану носить титул, - это вызвало бы только преждевременные и изводящие разговоры о необходимости переменить фамилию, между тем как, став графом Гленнакуойхом, я мог бы прямо предложить ему вставить его проклятого медведя и разувайку на поле герба party per pale "рассеченного (сторофранц.).", на щиток или на отдельный щит, лишь бы не пакостить своего собственного. А что до Розы, то я не вижу, какие у нее могли бы быть возражения, если бы отец был согласен. - Быть может, как раз те самые, как у твоей сестры против меня, несмотря на то, что у тебя никаких возражений нет. Фергюс от такого сравнения только вытаращил глаза, настолько оно показалось ему чудовищным, но благоразумно воздержался от ответа, который уже просился ему на язык. - О, это бы мы все уладили... Итак, я испросил аудиенцию, и мне назначили прийти сегодня утром. Тебя я попросил зайти, думая, как дурак, что ты мне понадобишься в качестве шафера. Так вот, я излагаю свои претензии - справедливость их не отрицают; ссылаюсь на бесконечные обещания и выданный патент - их тоже признают. Как логическое следствие моих прав я прошу разрешения принять титул, дарованный мне патентом, а мне в ответ преподносят старую историю, что мне завидуют Кххх и Мххх. Я отвергаю эту отговорку и предлагаю представить их письменное согласие, поскольку мой патент выдан гораздо раньше, чем они заявили свои дурацкие претензии... Уверяю тебя, что я получил бы у них такое согласие, даже если бы мне пришлось из-за этого драться. И вот на это мне выкладывают настоящую причину. Он осмеливается сказать мне прямо в глаза, что мой патент нужно до поры до времени придержать, чтобы не вызвать неудовольствия этого подлого труса и бездельника (тут Фергюс назвал своего соперника, вождя другой ветви клана), который имеег не больше прав называться вождем, чем я - китайским императором, и которому, видишь ли, угодно прикрыть свое нежелание выступить, несмотря на то, что он двадцать раз клялся это сделать, тем, что принц осыпает меня милостями, а ему будто бы завидно! И вот, чтобы не дать этому гнусному слюнтяю предлога для отговорок, принц просит меня, в виде личного одолжения (не более и не менее), не настаивать в настоящий момент на моем справедливом и законном требовании. Ну вот и полагайся на принцев! - Этим и закончилась твоя аудиенция? - Закончилась? Как бы не так! Я решил отнять у него всякую возможность выказать свою неблагодарность и поэтому изложил со всем спокойствием, на которое был способен, так как, клянусь тебе, я весь дрожал от бешенства, те особые причины, по которым я желал бы, чтобы его королевское высочество указал мне какой-либо иной путь проявить свое повиновение и преданность, так как мои жизненные перспективы превращают то, что во всякое другое время было бы для меня совершенным пустяком, в серьезную жертву. После этого я изложил ему весь свой план. - И что же ответил принц? - Ответил? Хорошо, что в писании сказано: "Не кляни царя ниже в помышлении своем!" Так вот, он ответил, что очень рад тому, что я избрал его себе в наперсники, так как благодаря этому он сможет предотвратить еще более тяжкое разочарование. Он-де честным словом принца может заверить меня, что сердце милой Розы уже занято и что он сам дал обещание содействовать ее чувству. "Итак, мой дорогой Фергюс, - закончил он с самой очаровательной улыбкой, - поскольку о браке не может быть и речи, и с графским титулом нет нужды особенно спешить". Сказав это, он испарился, а я остался plante la "на месте (франц.).". - И что же ты сделал? - Я тебе скажу, что я мог бы сделать в эту минуту - продаться самому черту или курфюрсту в зависимости от того, кто из них дал бы мне лучшую возможность отомстить. Впрочем, сейчас я уже остыл. Я уверен, что он хочет выдать ее за какогонибудь из своих сволочных французов или ирландских офицеров, только я буду зорко следить за ними, и пусть человек, который вздумает перебить мне дорогу, держится настороже: bisogna coprirsi, signer "следует закрыться, сударь (итал.; термин в фехтовании).". Разговор продолжался еще некоторое время, но не представлял уже ничего замечательного; поэтому Уэверли простился с Фергюсом, бешенство которого перешло в глубокую и страстную жажду мести, и отправился к себе домой, сам не умея толком разобраться в смешанных чувствах, которые пробудил в его груди рассказ Мак-Ивора. Глава 54. "Ничему не верен" "Я воплощенное непостоянство, - подумал Уэверли, закрыв дверь на задвижку и принимаясь быстро шагать взад и вперед по комнате. - Какое мне дело до того, что Фергюс Мак-Ивор хочет жениться на Розе Брэдуордин?.. Я ее не люблю... Возможно, что она могла бы полюбить меня, но я отверг ее простую, естественную и трогательную привязанность, не дал себе труда взлелеять ее до более нежного чувства и отдал всего себя девушке, которая никогда не полюбит ни одного смертного, если только старый Уорик "...старый Уорик... - Ричард Невиль, герцог Уорик и Солсбери (1428-1471), прозванный "создателем королей", играл видную роль в войне Алой и Белой розы.", создатель королей, не восстанет из мертвых. А барон... на его имение мне было бы наплевать, так что фамилия не послужила бы препятствием. Пускай бы хоть черт забрал его бесплодные болота и стаскивал с короля его caligae, я не сказал бы ни слова. Но ей ли, созданной для любви и нежности домашней жизни, для теплых и спокойных проявлений взаимной внимательности, услаждающих союз тех, кому суждено пройти жизненный путь вместе, ей ли стать женой Фергюса Мак-Ивора? Плохо он с ней, конечно, обходиться не будет - на это он не способен, - но он перестанет обращать на нее внимание после первого же месяца женитьбы; он будет так занят тем, как бы подчинить себе какого-нибудь соперника-вождя, или обойти придворного фаворита, или присоединить к своим владениям какой-нибудь заросший вереском холм либо какое-нибудь озеро, а то и привлечь в свои банды какой-нибудь новый отряд катеранов, что не станет интересоваться, что делает его жена и чем она занята. Затем она увянет, как цветок, Живая красота ее исчезнет, И, бледная, худая, словно призрак, Она потом забьется в лихорадке И так умрет И это нежнейшее из созданий могло бы избегнуть такой участи, если бы только у мистера Уэверли были на месте глаза! Честное слово, я не могу понять, как это Флора казалась мне настолько уж красивее Розы, то есть неизмеримо красивее. Она статнее, это правда, и она больше следит за манерами, но многие думают, что мисс Брэдуордин естественнее, и она, несомненно, моложе. Флора как будто на два года меня старше. Вечером я постараюсь их получше разглядеть. С этим намерением Уэверли отправился на чашку чая (как это было в моде шестьдесят лет назад) в дом некоей знатной леди, приверженной делу принца, и там он встретил, как и ожидал, обеих девушек. Когда он вошел, все встали, но Флора сразу села и возобновила начатый разговор. Роза, напротив того, почти незаметно очистила местечко в тесном кругу гостей, чтобы Уэверли мог вдвинуть туда уголок стула. "У нее, в общем, очень привлекательные манеры", - подумал он про себя. Среди гостей возник спор, какой язык более благозвучен и приспособлен для поэзии, гэльский или итальянский; превосходство гэльского, который, вероятно, в ином кругу не нашел бы поддержки, ожесточенно отстаивалось семью дамами из горной Шотландии, - они изъяснялись во всю силу своих легких и совершенно оглушили гостей визгливыми примерами кельтского благозвучия. Флора, заметив, что некоторые дамы с Равнины посмеиваются над возможностью подобного сравнения, высказала несколько доводов в доказательство того, что этот взгляд не так уж абсурден, но Роза, когда спросили ее, что она об этом думает, отдала горячее предпочтение итальянскому, который она изучала с помощью Уэверли. "У нее слух тоньше, чем у Флоры, хоть она и не так музыкальна, - сказал про себя Уэверли. - Надо полагать, что мисс Мак-Ивор скоро сравнит Мак-Мерруха нан Фонна с Ариосто!" Наконец вышло так, что мнение общества разделилось насчет того, просить ли Фергюса сыграть на флейте (в чем он был великим искусником) или просить Уэверли прочесть что-нибудь из Шекспира. Хозяйка дома любезно взялась поставить вопрос на голосование и сама пошла собирать мнения за поэзию или за музыку, но при условии, что джентльмены, таланты которых не будут использованы в этот вечер, займут гостей в следующий. Решающим случайно оказался голос Розы. Что касается Флоры, которая, видимо, взяла за правило никогда не поддерживать Уэверли, она высказалась за музыку, если только барон согласится аккомпанировать Фергюсу на скрипке. "Поздравляю вас с таким вкусом, мисс Мак-Ивор, - подумал Эдуард, когда кто-то пошел искать для него книгу, - в Гленнакуойхе он казался мне более изысканным; барон ведь не бог весть как играет, а Шекспира всегда стоит послушать". Выбор пал на "Ромео и Джульетту". Эдуард прочел со вкусом, чувством и воодушевлением несколько сцен из этой трагедии. Все высказали свое одобрение рукоплесканиями, а многие и слезами. Флора, хорошо знавшая эту пьесу, была в числе первых; Роза, для которой она была совершенной новостью, оказалась во втором разряде почитателей. "И чувства у нее больше", - сказал себе Уэверли. Теперь разговор перешел на действие трагедии и на ее персонажей. Фергюс заявил, что единственный, кто в ней заслуживает внимания, - это Меркуцио "...Меркуцио, Тибберт (Тибальд) - персонажи трагедии Шекспира "Ромео и Джульетта". О Роаалинде (У Шекспира - Розалина) говорится в первых двух действиях трагедии.", как человек изящный и остроумный. - Я не всегда мог уловить его старомодные остроты, но он, по понятиям своего времени, был, очевидно, блестящим молодым человеком. - И что это была за подлость, - сказал прапорщик Мак-Комбих, который во всем обычно следовал за своим полковником, - со стороны этого Тибберта, или Таггарта, или как его там, пырнуть его из-под руки другого джентльмена, как раз когда тот пришел их мирить. Дамы, разумеется, шумно высказывались за Ромео, но это мнение разделялось не всеми. Хозяйка дома и несколько других дам сурово осудили легкость, с которой герой перенес свои чувства с Розалинды на Джульетту. Флора молчала, пока ее несколько раз не попросили сообщить свое мнение, и только тогда ответила, что, как она думает, встретившая такое осуждение перемена чувства не только вполне естественна, но и доказывает исключительную проницательность поэта. - Ромео изображен, - сказала она, - молодым человеком, особенно склонным к нежным чувствам, его любовь обращается сначала к женщине, которая не может ему ответить тем же, это он вам не раз говорит: И ей не страшен Купидон крылатый, и дальше: И от любви навеки отреклась. А так как любовь Ромео, если только он разумное существо, не может жить без надежды на успех, поэт с огромным искусством пользуется той минутой, когда юноша доведен до отчаяния, чтобы представить его взорам предмет более совершенный, чем девушка, которая его отвергла, и готовый отплатить ему любовью за любовь. Я не могу придумать положение, способное ярче изобразить страсть Ромео и Джульетты, чем этот переход от глубокого уныния при первом появлении его на сцене к внезапному экстатическому состоянию при виде ее, когда он восклицает: Но пусть приходит горе: Оно не сможет радости превысить, Что мне дает одно мгновенье с ней. - Неужели, мисс Мак-Ивор, - воскликнула одна знатная молодая леди, - вы собираетесь лишить нас нашей прерогативы? Неужели вы хотите убедить нас, что любовь не может существовать без надежды или что влюбленный должен стать неверным, если с ним обращаются сурово? Фи! Я не ожидала такого бесчувственного вывода. - Я могу представить себе, милая леди Бетти, - сказала Флора, - такую ситуацию, когда влюбленный будет упорствовать в своем ухаживании даже при весьма необнадеживающих обстоятельствах. Чувства в отдельных случаях могут выдерживать даже целые бури суровости, но только не длительный полярный мороз полнейшего безразличия. Не пробуйте, даже при ваших чарах, произвести этот опыт над кем-либо из ваших поклонников, постоянством которого вы дорожите. Любовь может питаться и ничтожнейшими крохами надежды, но совсем без надежды она жить не в состоянии. - Точно как кобыла Дункана Мак-Герди, - вставил Эван, - не во гнев вашей милости будь сказано, он все старался отучить ее от корма, и когда он стал давать ей по соломинке в день, тут-то бедняжка и сдохла! Пример Эвана развеселил все общество, и разговор перекинулся на другую тему. Вскоре после этого гости начали расходиться. Эдуард пошел домой, раздумывая над словами Флоры. - Перестану любить свою Розалииду, - сказал он, - намек был достаточно прозрачен. Поговорю с ее братом и откажусь от ее руки. Но что делать с Джульеттой? Хорошо ли будет идти наперекор намерениям Фергюса? Хотя вряд ли они когданибудь осуществятся. Ну, а если ничего не выйдет, что тогда? Что ж, в таком случае alors comme alors "будь что будет (франц.).". - И, решив действовать, как подскажут обстоятельства, наш герой отправился спать. Глава 55. Горе мужественного человека Если мои прекрасные читательницы держатся того мнения, что легкомыслие моего героя в вопросах любви совершенно непростительно, я должен буду напомнить им, что все его горести и затруднения проистекали не только из этого чувствительного источника. Даже лирический поэт, столь трогательно жалующийся на свои любовные страдания, не мог забыть, что он в то же самое время "погряз в долгах и пьян", что, без сомнения, немало усугубляло его плачевное положение. По целым дням иной раз Уэверли не вспоминал ни о Флоре, ни о Розе Брэдуордин, и голова его была исключительно занята мучительными догадками о том, что может твориться теперь в Уэверли-Оноре и каков может быть исход гражданской войны, с которой он связал свою судьбу. Полковник Толбот часто вызывал его на споры о справедливости дела, которое он поддерживал. - Я не хочу этим сказать, - говорил он, - что вы имеете право теперь отстать от него: как бы ни сложились обстоятельства, вы обязаны оставаться верным столь необдуманно данному слову. Но я хочу, чтобы вы отдали себе ясный отчет, что справедливость не на вашей стороне, что вы сражаетесь против истинных интересов вашей родины и что, как англичанин и патриот, вы должны ухватиться за первую же возможность, чтобы отступить от этого несчастного предприятия, прежде чем снежный ком успеет растаять. В этих политических спорах Уэверли обыкновенно приводил обычные аргументы своей партии, которыми излишне докучать читателю. Но ему почти нечего было сказать, когда полковник предлагал ему сравнить силы мятежников, собирающихся свергнуть правительство, с теми, которые сколачивались, и притом очень быстро, для его поддержки. На это у Уэверли был один ответ: - Если дело, к которому я примкнул опасно, тем позорнее будет, если я его брошу. Этим он, в свою очередь, заставлял полковника Толбота замолчать и переводил разговор на другую тему. Однажды после долгого спора друзья разошлись, и наш герой отправился спать. Около полуночи его разбудили подавленные стоны. Он вздрогнул и стал прислушиваться. Звуки доносились из комнаты полковника Толбота, отделенной от его спальни деревянной перегородкой. Уэверли подошел к двери и услышал глубокие, тяжелые вздохи. Что могло случиться? Полковник расстался с ним как будто в обычном расположении духа. Не заболел ли он, чего доброго? С этой мыслью Эдуард осторожно приоткрыл дверь. Полковник сидел в халате за столом, на котором лежали письма и чей-то портрет. Он быстро поднял голову, и Эдуард остановился в нерешимости, не зная, подойти к нему или уйти, - он заметил, что по щекам полковника катятся слезы. Полковнику, видимо, было стыдно, что он дал волю своим чувствам. Явно недовольный, он встал с места и строго произнес: - Я полагаю, мистер Уэверли, что в своей комнате и в такой час даже пленник мог бы рассчитывать на то, что его избавят... - Не говорите: от непрошеных посетителей, полковник Толбот. Мне послышалось, что вы тяжело дышите, и я решил, что вы заболели. Только поэтому я и потревожил вас. - Я здоров, - сказал полковник, - совершенно здоров. - Но я вижу, что у вас какое-то горе, - сказал Эдуард, - неужели нельзя ему помочь? - Нет, ничем не поможешь. Я думал о своем доме и о неприятных известиях, которые я оттуда получил. - Боже мой, неужели мой дядя?.. - воскликнул Уэверли. - Нет, это горе касается исключительно меня. Мне стыдно, что вы были свидетелем того, как я поддался ему, но порой нашим горестным чувствам приходится давать отдушину, чтобы в остальное время достойнее их сносить. Я не хотел открыться вам, так как мог вас опечалить, а помочь мне все равно не в ваших силах. Но вы застали меня врасплох... И я вижу, что сами вы очень удивлены... Я не терплю секретов... Прочтите это... Писала полковнику его сестра: Получила твое письмо, дорогой брат, через Ходжеса. Сэр Э.У. и мистер Р. пока еще на свободе, но выезд из Лондона им запрещен. Как я была бы рада поделиться с тобой столь же благополучными вестями из дому. Но сообщение о несчастном деле под Престоном поразило нас как громом, в особенности ужасное известие, что ты погиб. Ты знаешь, в каком положении была леди Эмили, когда ты вынужден был ее покинуть из дружбы к сэру Э. На нее уже сильно подействовали печальные известия о мятеже в Шотландии; однако она старалась держаться мужественно, как, по ее словам, подобает твоей жене, а также ради ожидаемого наследника. Увы, дорогой брат, этим надеждам теперь положен конец! Несмотря на все мои старания, этот несчастный слух дошел до нее, прежде чем ее успели подготовить. У нее немедленно начались родовые муки, и несчастный младенец прожил всего несколько минут. Дай бог, чтобы на этом окончились наши несчастья! Но хотя своим письмом ты и опроверг ужасный слух и значительно ободрил ее, тем не менее д-рххх опасается. серьезных и, как ни прискорбно это писать, даже роковых последствий для ее здоровья, особенно из-за неизвестности, в которой ей придется пребывать еще некоторое время. К этому прибавляются еще представления о жестокости людей, к которым ты попал в руки. Вот почему, дорогой брат, я прошу тебя, как только ты получишь это письмо, приложить все усилия, чтобы добиться освобождения - на честное ли слово, за выкуп или какими-либо иными возможными путями. Я не преувеличиваю опасности, в которой находится леди Эмили, но я не имею права, не смею скрывать от тебя правду. Всегда, мой дорогой Филипп, преданная тебе сестра Дюси Толбот. Прочитав это письмо, Уэверли остолбенел. Вывод для него был ясен: все эти несчастья свалились на полковника лишь потому, что он отправился его разыскивать. То, чего нельзя было поправить, уже само по себе было достаточно жестоко полковник Толбот и леди Эмили долгое время оставались бездетными и были вне себя от радости при мысли о ребенке. Теперь их надеждам не суждено было сбыться. Но и это разочарование было ничто по сравнению с угрожавшим несчастьем. И Эдуард с ужасом думал, что первопричиной всех этих зол является именно он. Прежде чем он нашел в себе Силы ответить, полковник уже совершенно овладел собой, хотя по его затуманенному взору все еще видно было, как глубоко он страдает. - Это такая женщина, дружок мой, - сказал он, - из-за которой и воину не стыдно плакать. - Он протянул ему миниатюру. На ней было изображено лицо, вполне заслуживающее такой похвалы. - А между тем, - продолжал он, - этот портрет - лишь слабое отражение очарования, которым она обладает... или обладала... быть может, об этом уже нужно говорить в прошедшем... Но да свершится воля господня! - Вы должны ехать, сейчас же ехать к ней на помощь. Еще не поздно... Не должно быть поздно... - Ехать? Мне? Вы забыли, что я пленник и дал слово... - Приставлен к вам я... Я освобождаю вас от вашего слова. Я буду отвечать за вас. - На это вы не имеете права, и честь моя не позволит мне взять свое слово обратно. Ответственность падет на вас. - Ну и что ж? Если надо будет, отвечу головой - воскликнул Уэверли в бурном порыве чувств. - На мне уже лежит смерть вашего ребенка, не делайте же меня убийцей вашей жены! - Нет, мой дорогой Эдуард, - сказал Толбот, ласково взяв его за руку, - вы тут ни при чем, и если я в течение двух дней скрывал от вас свое горе, то именно потому, что боялся, как бы вы по своей преувеличенной чуткости не посмотрели на него с этой точки зрения. Вы никак не могли предвидеть, что я отправлюсь из Англии, чтобы разыскивать вас. Вы ведь едва знали о моем существовании. Небу известно, как тяжело человеку отвечать ужe за прямые последствия своих поступков, которые можно было предвидеть, но отвечать еще и за все то, что они косвенно влекут за собой, - этого великое и милосердное существо, которое одно может видеть взаимную связь человеческих дел, не положило своим бренным созданиям. - Но как могли вы оставить леди Эмили, - сказал Уэверли с глубоким чувством, - в положении, когда она наиболее драгоценна для мужа, чтобы разыскивать какого-то...? - Я только выполнил свой долг, - спокойно ответил полковник Толбот, - и не сожалею, не должен сожалеть об этом. Если бы путь благодарности и чести был всегда ровным и легким, в том, что я следую по нему, не было бы никакой заслуги. Но часто он идет вразрез с нашими интересами и страстями, а иногда и с самыми святыми чувствами. Таковы испытания жизни, и это последнее, хоть и самое горестное (здесь слезы невольно навернулись ему на глаза), не первое, которое мне довелось испытать. Но об этом мы поговорим завтра, - сказал он, крепко сжимая обе руки Уэверли. - Доброй ночи. Постарайтесь забыться на несколько часов. В шесть рассветает, а теперь уже третий час. Спокойной ночи. Эдуард ушел, не осмелясь произнести ни слова. Глава 56. Хлопоты Когда пол

Как сделать замечание и при этом не  804
Как сделать замечание и при этом не  318
Как сделать замечание и при этом не  610
Как сделать замечание и при этом не  684
Как сделать замечание и при этом не  419
Как сделать замечание и при этом не  210
Как сделать замечание и при этом не  726
Как сделать замечание и при этом не  789
Как сделать замечание и при этом не  570
Как сделать замечание и при этом не  50
Как сделать замечание и при этом не  696
Как сделать замечание и при этом не  230
Как сделать замечание и при этом не  388
Как сделать замечание и при этом не  671
Как сделать замечание и при этом не  703
Как правильно сделать компостный ящик своимиПоздравление от семьи сына папеПоздравление с днем рождения девочки родитеПоздравление на татарском языке для свадьбы в прозеНасесты в курятнике своими рукамиПоделки из упаковкой из под яицОдно упражнение для всего тела в домашних условияхДекупаж на канве имитация вышивки как сделатьПриворот любви в домашних условияхКак сделать чтобы на планшете была клавиатураПоздравление с днем рождения женщине слова от душиПилинг лица в домашних условиях из содыТрипера как лечит в домашних условияхТы одна в моем сердце открыткаПокупайте и получайте подарок

Похожие записи:

  • Подарки для девушки своими руками
  • Как сделать из бумаги гирлянда сердечки
  • Венок с цветами на голову сделать своими руками
  • Коптить курицу в домашних условиях горячего
  • Схемы вязания пледов на выписку